Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Сашу и уверил, что смерть на чистенькой подушечке в лазарете, а не на перевязочном пункте, малина, а не смерть. Это был штаб-лекарь Крестьян Крестьянович Граве[51], русский немец, совсем обрусевший милый человек, вечно бодрый и неутомимый, всегда веселый, несказанно любимый солдатами и офицерами, но сам не любивший только перевязочных пунктов и «главного мясника», как он называл полкового хирурга, за то, что хирург отнимал у его любимых солдатиков «ручки и ножки», и все равно потом зарывал их в землю, только «калеками»… Это заставило его выйти в отставку и расстаться со своими милыми солдатиками, которые за доброту, ласковость и геройское самопожертвование любимого лекарька своего переименовали его из Крестьяна Крестьяновича в «Христос Христосыча»… На его руках солдат всегда умирал с улыбкою на устах, с облегченным сердцем, с верою в людскую доброту…

— Ишь веселый какой барин! — галдела толпа вслед удалявшемуся доктору.

— А добер, кажись, пра, добер…

— Кот, слышь, в Киев язву занес… От кота этого, бестии, мор и по свету пошел. Эко, Господи…

Салтыков, крупная историческая личность, доживал свой век на почете, в звании главнокомандующего Москвы. А когда-то, очень-очень давно, он был действительным главнокомандующим — командовал войсками в кровопролитных битвах с Фридрихом Великим и побеждал страшного Фрица… Но это было так давно, так далеко, что и самому Салтыкову стало уже казаться, что этого не было вовсе, что это о нем так только рассказывают льстецы и искатели. Да и было ли оно в самом деле, это золотое, за тридевять земель улетевшее время? Не был ли это сон, мечтание сладкое? Была ли когда-нибудь эта молодость дивная, которая только во сне теперь пригрезиться может? Было ли, полно, это голубое небо, каким оно представляется в сониях старческих? И если было все это, то зачем прошло, падучею звездою по небу прокатилося? Зачем от всего, от славы и молодости, остались только подагра, да почечуй, да глухота, да слепота? Куда девались армии, которыми он когда-то командовал? Перемерли, перебиты, превратились в инвалидов, гниют по кладбищам, да по гошпиталям, кто без руки, кто без ноги, кто без головы… А когда-то, кажись, и головы были… И самому ему, славному победителю непобедимого Фридриха, кажется иногда, что и у него головы уж нет, прошла, пропала, осталась там где-то на полях славных битв… То была голова в лаврах… Ох, молодость, молодость! Куда все это девалось? Куда все это закатилось?..

Так думается иногда старому графу в долгие бессонные ночи… И куда сон девался? На полях битв, что ли, остался он, с запахом ли пересохших лавров отлетел, испарился? Проклятое время!..

А теперь граф занят делами по управлению первопрестольным градом Москвою. Его сиятельство елико возможно бодрится, принимая с докладом господина бригадира и московского обер-полицмейстера Николая Ивановича Бахметева, который, вытянувшись в струнку, рапортует, что на Москве все обстоит благополучно: на Пречистенке двух армян зарезали, на Стретенке купца убили, в Годичном ряду семнадцать лавок подломали, у Андронья пьяный пономарь колокол разбил, у Николы в Кобыльском икона плакала, у генерала Федора Иваныча Мамонтова борзая сука тремя щенками ощенилась и все с глазами. Его сиятельство, благосклонно улыбаясь и, посыпая мимо носа белый пикейный жилет табаком из массивной жалованной табакерки, ласково выслушивает донесение господина обер-полицмейстера, при каждом сведении кивает головой в знак одобрения и только при последнем известии оживляется.

— Как, государь мой, и все с глазами!

— С глазами, ваше сиятельство!

— Так съезди тотчас к Федору Ивановичу, попроси для меня одного.

— Слушаю-с, ваше сиятельство.

— Да, смотри, не простуди его, под камзолом укрой…

Обер-полицмейстер кланяется… Тут же в кабинете около графа возится несколько собак, которые со всех сторон обнюхивают господина обер-полицмейстера, а обер-полицмейстер им дружески улыбается. У камина перед развалившейся на ковре ожиревшей сукой почтительно стоит лакей в графской ливрее и предлагает суке на серебряном подносе сухари в сливках. Сука лениво отворачивается.

— Так вы, государь мой, утверждаетесь на том, что у меня на Москве моровой язвы не будет? — обращается граф к почтенному, в богатом камзоле гостю с красным лицом и жирным подбородком, сидящему поодаль и следящему глазами за ухаживаниями лакея перед капризной сукой.

— Утверждаюсь, ваше сиятельство, — уверенно отвечает господин с жирным подбородком.

— А я уж было за собачек моих испугался, — говорит граф, посыпая себя табаком… — Да и по сей час, государь мой, я не покоен за них… Вот у бедной Флоры совсем аппетит пропал, ничего не кушает, боюсь, не занемогла бы… — Граф указывает глазами на капризную суку… — А все эти холопы не берегут их…

— Да помилуйте, ваше сиятельство, Флора нынче изволили на поварне двух рябчиков скушать, — защищается лакей. — Оне не голодны.

— То-то, не голодны! Коли что случится, запорю, в Сибирь сошлю, в кандалах сгною… Так не бояться мне за моих собачек, господин доктор? — Это к господину с жирным подбородком.

— Не извольте опасаться, ваше сиятельство.

— Моровой язвы нету?

— Заверительно могу свидетельствовать пред вашим сиятельством, что таковой нет.

Граф жует губами, посыпает табаком жилет и что-то припоминает.

— Вспомнил… А в гошпитале, государь мой, что на Веденских горах, где вместе с язвенными был заперт доктор Шафонский?

— Там, ваше сиятельство, болезнь прекратилась, и гошпиталь сожжена.

— Как сожжена, государь мой? Кем? Кто поджигатель?

— Гошпиталь сожжена по приказанию вашего сиятельства.

Граф в состоянии столбняка… Табак сыплется на пол… Руки дрожат…

— Как? Кто смел?

— Гошпиталь сожжена по высочайшему повелению, ваше сиятельство.

— По высочайшему повелению?.. A-а! Забыл, забыл, государь мой… стар становлюсь… Так сгорела?

— Сгорела, ваше сиятельство.

— А поджигателя поймали?

Все молчат… Тяжко видеть развалину… А Флорка все капризничает, лакей в отчаянии.

— Так моим собачкам безопасно можно бегать по городу, господин доктор?

— Безопасно, ваше сиятельство.

— Благодарю… А поджигатель гошпиталя чтоб был пойман, — это к обер-полицмейстеру.

Обер-полицмейстер низко кланяется, чтобы скрыть предательские глаза.

— Бедная, бедная Флора… аппетит совсем потеряла…

— Обожралась, — ворчит лакей себе под нос.

— Так моей Москве не грозит опасность, господин доктор?

— Ни с которой стороны, ваше сиятельство.

— Благодарю, благодарю… А то я все за своих собачек боялся… Вон пишут, якобы в Киеве кот перенес заразу в незараженные кварталы, так я и боялся, что и мои собачки могут заразиться от городских собак.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — успокаивает доктор, — на сей счет будут приняты надлежащие меры…

— Так, так, я уверен…

— Извольте сами согласиться, ваше сиятельство, что если мы допустим заразу в Москву и сие несчастие сведано будет в других местах государства, то из того великий ущерб торговле и всему казенному интересу произойти может, и